Заявление подано от юрия живаго

18.08.2018 Выкл. Автор admin

Сделать задание по русскому языку

Похожие задания

Другие задания в категории «Виртуальный помощник»

Добрый день, нужен дизайн визитки Я хочу видеть дизайн визитки в которой необходимо выдержать общую стилистику в минималистичном стиле простую, но со вкусом срок исполнения 5-7 дней Компания занимается.

Есть новогодние фотографии семьи, нужно сделать макет для перекидного календаря (подобрать под фон фотографии фон где будет размещаться месяц, добавить новогодних элементов)

Нужно оформление для группы вк

Требуется доработать инфографику для печатного издания, порядка 20 страниц. Исходные данные будут предоставлены в PDF, скрины некоторых страниц приложены. Пример оформления инфографики и фирменный стиль.

Задание 1. Ответьте на вопросы.

От кого получено письмо? (Юрий Живаго, Булат Окуджава, Константин Рерих, Наталья Жук, Михаил Петренко, Евгений Крыса, Петр Горло)
____________________________________________________________________________
Кому адресовано письмо? (Наталья Седых, Антонина Венда, Мария Мицкевич, Светлана Карась, Анна Шевченко, Елена Ремесло)
____________________________________________________________________________

Задание 2. Выберите нужную (полную или краткую) форму имени прилагательного. Дайте стилистическую характеристику возможных вариантов.

1. Предложенные к закону поправки и дополнения (существенны, существенные).
2. Требования к работникам подразделения были (своевременны, своевременные, своевременными).
3. Изменение графика отпусков (нежелательно, нежелательное).
4. Проведение консультаций со специалистами (необходимое, необходимо).
5. Данная проблема при сложившихся обстоятельствах оказалась (неразрешима, неразрешимая, неразрешимой).
6. Этот ученый (известный, известен) работами по биохимии.
7. Учитель был (добрым, добр, добрый) к ученикам.
8. Этот сотрудник весьма (легкомыслен, легкомысленен).
9. Каждый работник (ответствен, ответственен) за порученное ему дело.
10. Новый гимн (торжествен, торжественен).
11. Работа (несвободна, несвободная) от недостатков.

«Не читал, но осуждаю!»: 5 фактов о романе «Доктор Живаго»

«Доктор Живаго» – самое известное произведение Бориса Пастернака, но в Советском Союзе его осудили, назвав антисоветским.

1. В Советском Союзе «Доктора Живаго» отказались печатать. Рукопись своего романа Пастернак отправил в литературно-художественные журналы «Новый мир» и «Знамя», а также в альманах «Литературная Москва», но ни одно из изданий не решилось опубликовать его.

В итоге роман был издан в Италии, в Милане – как считает историк литературы Иван Толстой (внук писателя Алексея Толстого), публикации посодействовало американское ЦРУ.

Нобелевский диплом и медаль передали сыну писателя, спустя 31 год – произошло это в 1989 году, уже после смерти литератора.

3. «Не читал, но осуждаю!» – именно так о романе «Доктор Живаго» отозвался литератор Анатолий Софронов на заседании правления Союза писателей СССР, когда рассматривалось дело Бориса Пастернака. И именно под таким названием вошла в историю кампания по «бичеванию» писателя: его «предательскую» книгу, антисоветскую и выпущенную за границей, осуждал весь Союз – от газет и телевидения до рабочих на фабриках.

5. До сих пор нет единого мнения о том, откуда произошла фамилия главного героя. Если верить Ольге Ивинской, подруге и музе писателя, как-то Пастернак наткнулся на улице на чугунную табличку с именем фабриканта – Живаго, «и решил, что пусть он будет такой вот, неизвестный, вышедший не то из купеческой, не то из полуинтеллигентской среды; этот человек будет его литературным героем». Согласно свидетельствам поэта и прозаика Варлама Шаламова, сам Пастернак говорил о своем персонаже так: «Ещё в детстве я был поражён, взволнован строками из молитвы церковной Православной Церкви: «Ты есть воистину Христос, сын Бога живаго». Я повторил эту строчку и по-детски ставил запятую после слова «Бога». Получилось таинственное имя Христа «Живаго». Но не о живом Боге думал я, а о новом, только для меня доступном его имени «Живаго». Вся жизнь понадобилась на то, чтобы это детское ощущение сделать реальностью – назвать именем героя моего романа».

Что нам пишет Доктор…

Путевые заметки певца Владимира Байкова, исполнителя роли Юрия Живаго в опере Антона Лубченко “Доктор Живаго”, борт А320, Мюнхен-Москва, 30-31 января 2015 года.

Нахожу необходимым прокомментировать совершенно ненормальную ситуацию, сложившуюся в российских СМИ вокруг имени Сильвиу Пуркарете, румынского режиссёра, поставившего оперу «Доктор Живаго» композитора Антона Лубченко в оперном театре немецкого города Регенсбурга.

Ситуация, сложившаяся вокруг постановки Сильвиу Пуркарете оперы Антона Лубченко “Доктор Живаго” в Ригенсбурге живо напоминает мне травлю Бориса Леонидовича Пастернака, развернувшуюся в Советском Союзе после выхода в свет романа «Доктор Живаго». Видимо, «Доктору Живаго» – как сюжету – на роду написано становиться центром громких скандалов.

Лично у меня лживое и подлое обсуждение постановки Сильвиу, которую в России в глаза никто не видел, вызвало глубокое отвращение. Кроме того, эта ситуация напрямую касалась и меня, как исполнителя заглавной партии оперы, потому что возникает вопрос: почему же сами исполнители оперы молчали и не призывали «грудью встать за Родину» и «дать отпор грязным европейцам»?

Для меня самым уродливым во всём этом являются не действия российских ангажированных СМИ, а комментарии многих и многих людей, в первую очередь в русскоязычном Facebook, с упоением включившихся в эту позорную кампанию и гневно восклицающих: «Держитесь!», «Не сдавайтесь!», «Позор европейскому режиссёру!», «Правильно! Давно пора прекратить…»

Одно это с совершенно пугающей точностью производит впечатление вернувшегося 1956 года, когда трудящиеся массы вопили «Не читал, но осуждаю». В данном случае: «Не видел спектакля, но осуждаю». И тут же в голове всплывает знаменитый афоризм: «Патриотизм — последнее прибежище негодяев». Ничего не меняется годами, десятилетиями и веками.

Скажу и о том, что ни один корреспондент российских телевизионных каналов, находившийся в Регенсбурге, не подошёл ко мне с тем, чтобы взять хоть самое коротенькое интервью. И это понятно: они понимали, что я скажу абсолютно не то, что им нужно, а отклоняться от «генеральной линии партии» им строго-настрого запрещено, да и сами они наверняка боятся об этом даже подумать.

В результате интервью давали исполнители второстепенных ролей, а сам Живаго остался за кадром… И хорошо, потому что участвовать в этом позоре было бы отвратительно. К тому же, я неоднократно сталкивался с тем, как сильно высказанные мной соображения могут быть извращены журналистами. Кстати, с этим же столкнулся и один из моих коллег, пытавшийся объективно высказать своё мнение по поводу этой постановки. Увидев готовый репортаж на экране, он понял, что из всех его слов было взято только то, что «было нужно».

Я работал с Сильвиу Пуркарете с 8-го декабря 2014 года, с первого дня постановки, и вообще являюсь единственным участником постановки, ни на день не покинувшим Регенсбург с начала репетиций и до дня премьеры. Для меня совершенно ясно, что у Пуркарете и в мыслях не было каким-то образом оскорблять Россию. Напротив, Сильвиу — фанатик русской культуры. Обожает Булгакова, Чехова. «Мастер и Маргарита» и многие другие шедевры русской литературы он знает чуть ли не наизусть.

Самые любимые его режиссёры — Андрей Тарковский и Элем Климов. А вот американскую экранизацию «Доктора Живаго» Сильвиу не приемлет, и я был очень рад, когда он сказал мне, что американский фильм абсолютно неадекватен роману Пастернака. Было понятно, что он в любом случае собирался идти от музыки оперы и от романа.

В первую неделю наших репетиций я понял, что Сильвиу старается осмыслить некоторые несовпадения сюжета романа и либретто оперы. Например, он обсуждал со мной образ Стрельникова, потому что Стрельников в опере — это совсем не тот Стрельников-Антипов, которого создал Пастернак.

В романе Пастернака Стрельников — сильнейшая личность, импульсивный, образованный (вернее, самообразованный), бесстрашный, решительный человек. В опере же нет Стрельникова «в чистом виде», в его образе присутствуют и черты Ливерия Микулицына, к тому же он балуется кокаином.

Жена Юрия Живаго, Антонина Александровна Громеко, лишь упоминается в опере, но отсутствует как действующее лицо. Как я понимаю, все эти упрощения были необходимы для компактности либретто, иначе было бы невозможно втиснуть весь роман в оперу.

Самое главное — в опере есть сцена визита Комаровского в Юрятин, когда он забирает Лару и увозит её с собой. То есть тема взаимоотношений Лары, Живаго и Комаровского сохранена. Вероятно поэтому приезд Комаровского был поставлен быстро и остроумно.

Сильвиу говорил мне, что из всего романа (и оперы) треугольник Живаго-Лара-Комаровский занимает его больше всего. А эпоха — она и есть эпоха, о ней и так многое известно. На первых репетициях Сильвиу показывал мне несколько альбомов с хроникальными фотографиями времён Первой мировой войны. И кроме исторических и военных событий тех лет, кроме лирических линий романа Пастернака, Сильвиу интересовался даже некоторыми медицинскими тонкостями, поскольку первые две картины оперы происходят в госпитале.

Я не стану утверждать, что постановка «Доктора Живаго» в Регенсбурге является режиссёрским шедевром. Но говорить, что в этой постановке было что-то оскорбляющее Россию — бесчестно.

Среди постановок последних лет присутствуют гораздо более политизированные и оскорбляющие Россию спектакли, и некоторые из них поставлены в самой России. Особенно диким было узнать, что постановка оперы в небольшом немецком городе обсуждалась на заседании правительства РФ.

У меня, как у гражданина РФ, к нашему правительству и так много вопросов, и гораздо более важных, чем проблемы оперной режиссуры. Но даже если представить, что правительство должно диктовать режиссёрам, как нужно ставить оперные спектакли, ему (правительству) было бы логичнее начать с крупных театров. Например, с берлинской Дойче Опер — одного из важнейших театров Германии.

Совсем недавно там была поставлена «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича, которая почему-то не удостоилась внимания нашего правительства, хотя эта постановка даёт много возможностей для раздувания скандала. Вернусь, тем не менее, к творчеству Сильвиу Пуркарете.

Трудно ставить на сцене такие сюжеты, как «Доктор Живаго». Роман Пастернака охватывает много лет. Соответственно, опера тоже, хотя либретто охватывает меньший временной период. События в опере очень спрессованы. Картины динамично сменяют одна другую. На глазах Юрия Андреевича Живаго рушится мир, и нереальность всего происходящего подчёркивается наличием в опере снов Живаго. Всего их три.

Мистическая составляющая усилена также довольно большой сценой с гаданием Кубарихи, которая в романе Пастернака является абсолютно незначительным персонажем. Кроме того, в конце сцены свадьбы есть безумный танец Живаго. В прямой речи некоторых героев присутствуют различные символы. Думаю, всё это подтолкнуло Сильвиу придать спектаклю явный сюрреалистический оттенок. Отсюда, в частности, и наличие масок животных, и характерный грим хористов и статистов. Я вообще думаю, что невозможно поставить такую динамичную оперу в более-менее реалистическом ключе — так, чтобы угодить всем. В день генеральной репетиции Сильвиу спрашивал меня, действительно ли, по моему мнению, в опере присутствует нечто, оскорбляющее Россию. Естественно, что я обнял его и заверил, что всё в полном порядке.

Совсем недавно, около двух лет назад, Сильвиу ставил в Буэнос-Айресе «Алеко» и «Франческу да Римини» Рахманинова. Главные партии исполняли Сергей Лейферкус и Ирина Окнина. Я знаю Сергея и Ирину как глубочайших артистов, музыкантов и людей с благородным вкусом. Нет никаких сомнений в том, что, если бы Сильвиу попытался издеваться над операми Рахманинова (что само по себе невозможно представить), он встретил бы жёсткое сопротивление. Но ничего подобного не было. Наоборот, обе оперы имели громадный успех, несмотря на то, что были до этого абсолютно неизвестны в Аргентине. А после премьеры аргентинцы в восхищении говорили, что хотят ещё русских опер и пьес, рассказывала Ира Окнина.

Мой любимый Роман Исаакович Кофман, знаменитый украинский дирижёр, с которым я много работал, когда он был главным дирижёром в боннском Бетховен-оркестре и опере Бонна,был просто влюблён в Сильвиу. А Кофман — это человек, со справедливым подозрением относящийся к современным режиссёрам, всегда ведущий строгий отбор этих господ для оперных постановок, которыми он дирижирует.

Другие публикации:  Заявление на газификацию квартиры

С Кофманом мы не раз обсуждали вопрос, насколько вообще нужен режиссёр в оперном театре. Сам Роман Исаакович, блестяще образованный человек, глубокий музыкант и знаток литературы, в своей работе пытался избежать привлечения режиссёра в оперу, когда это было возможно. И несомненно, у него у самого есть режиссёрский дар, и дар этот находится в полной гармонии с его даром музыканта. По-моему, это идеал, когда именно один человек создаёт концепцию спектакля, когда есть мощное единое начало — эстетическое, ментальное, интеллектуальное и т.д.

Когда мы ставили «Сорочинскую ярмарку», Роман Исаакович рассказывал, как долго он не мог найти режиссёра для этой постановки, многим претендентам пришлось отказывать. Кто-то хотел переносить действие в метро, кто-то в цирк, кто-то на ликёро-водочный завод… И только маститый Тони Палмер поинтересовался, в какой редакции будет идти в Бонне «Сорочинская», отчего и получил сразу же приглашение от Кофмана, который даже не стал уточнять, где будет происходить действие и какова вообще режиссёрская концепция.

“Пляс Живаго”. Владимир Байков в роли Юрия Живаго. Фото – Jochen Quast

Естественно, действие происходило в Сорочинцах, то есть там же, где и у Гоголя и у Мусоргского. Был бережно сохранён весь малороссийский гоголевский колорит. Была и горилка, был пьяный Черевик, которого я с огромным удовольствием пел…

Ни у кого это не вызвало возмущения, потому что так и написано у Гоголя. Собственно, и в клавире оперы «Доктор Живаго», в сцене свадьбы Живаго и Марины, есть ремарки композитора: «Двое гостей чокаются и выпивают», «Живаго выпивает ещё рюмку», «Живаго падает лицом в тарелку с салатом»…

Сильвиу Пуркарете не стал использовать в этой сцене никакой тарелки с салатом, за что я ему очень благодарен, потому что меня эта тарелка смущала всё то время, пока я учил свою партию — партию Юрия Андреевича Живаго, русского интеллигента, пусть и раздавленного жизнью.

Кстати, ещё одна параллель между Сильвиу Пуркарете и Тони Палмером. Когда мы начали репетировать с Тони «Сорочинскую ярмарку», он с гордостью показывал мне собственные видеоматериалы, снятые им в Сорочинцах: этот человек специально ездил снимать народные празднества, чтобы потом использовать свои впечатления о них в постановке. Помню, я еще подумал тогда: «Вот это Тони! Режиссер с мировой известностью, ставящий абсолютно неизвестную в Европе оперу, находит необходимым ездить туда, где происходит действие оперы… Кто еще так может?»

Оказалось, что так ещё может Сильвиу Пуркарете. Перед постановкой «Евгения Онегина» в Боннской опере в 2005 году, Сильвиу специально ездил в Москву, ходил по нашим музеям. И поставил своего «Онегина» с огромной любовью к Пушкину и Чайковскому. Так работают люди, для которых смысл жизни — искусство и творчество, а не дешёвые и высосанные из пальца скандалы.

Наконец, еще одна важная параллель. Свобода артистов. Как и Тони Палмер, Сильвиу оставляет каждому артисту огромное «поле для манёвра», то есть каждый может предложить что-то своё. И, как Тони Палмер, Сильвиу доверяет русским артистам в интерпретации русских сюжетов. Абсолютно все предложения и вопросы, с которыми я подходил к нему, особенно ближе к генеральной репетиции, решались именно так, как чувствовал я. Знаю, что та же ситуация была и у других солистов. А

А самый первый компромисс случился на первой же репетиции, когда Сильвиу принял пожелания Антона Лубченко относительно решения эпилога оперы. Это даже не компромисс, это, я бы сказал, некая умная гибкость. Вообще, среди современных режиссёров это очень редкое качество — не просто способность слушать артистов, а идти им навстречу.

Про свою собственную работу могу сказать только одно: никаких проблем с Сильвиу у меня не было, никакой водки он меня пить не заставлял, за исключением той картины, где эта водка по сюжету оперы должна присутствовать. Он много советовался со мной, просил переводить ему некоторые фразы, которые оставались не до конца ему ясны — именно фразы либретто, а не цитаты из Пастернака, которые он и так знал.

Некоторые трудности, возникавшие в процессе постановки, лишь показывают, что режиссёр вдумчиво относился к материалу оперы, а не стремился побыстрее «развести мизансцены», получить гонорар и уехать после премьеры. Даже когда он подвозил меня (много раз) с репетиционной сцены в центр Регенсбурга, Сильвиу несколько раз интересовался моим мнением по поводу той или иной сцены. Не представляю себе сейчас другого такого режиссёра.

Изумительная немецкая певица-артистка Михаэла Шнайдер, которая в «Докторе Живаго» была моей Ларой, также работала с Сильвиу в атмосфере полного взаимопонимания. Уж на что я много работал в Германии и имел некоторые проблемы с немецкими режиссёрами — Микаэла насмотрелась этой немецкой чертовщины в разы больше меня. И она была счастлива делать образ Лары вместе с Сильвиу.

Сначала мы вдвоём делали всё, что он предлагал, а потом высказывали ему свои пожелания. Глупо сразу же отвергать то, что предлагает такой режиссёр, как Сильвиу, даже если это не совпадает с твоими внутренними ощущениями. Сначала надо понять, почему он хочет ставить сцену именно так.

Бывают режиссёры, особенно в Германии, которые тупо пытаются использовать всё отведённое на репетиции время, всё до последней секунды, выжимая из артистов все силы, все эмоции и не оставляющие места удовольствию от работы. Бывают и такие режиссёры, которые крадут время за счёт перерывов в репетициях. Это происходит от неуверенности постановщика в собственных силах, и результаты такой «работы» всегда оказываются сомнительными, это проверено жизнью не раз. Не таков Сильвиу.

Он ищет решения сцен у себя в голове и не желает изматывать артистов, пробуя поставить с ними одну и ту же сцену в разных вариантах. Вся наша команда была очень благодарна ему за такой стиль работы. В том числе и по той причине, что оставалось время на работу над музыкой и на впевание партий, которые в «Докторе Живаго» очень сложны. Именно в силу того, что мы не уставали от тупой псевдорежиссёрской работы, каждое утро мы приходили на очередную репетицию со свежими мозгами и голосами. Я много раз думал про себя (а потом и Микаэла в разговоре со мной высказала ту же мысль), как было бы прекрасно, если бы все режиссёры работали так, как Сильвиу. Общая картина именно зреет постепенно и потом вдруг складывается, а не вымучивается через силу в течение многочасовых репетиций.

Хочется вспомнить одного из крупнейших ныне живущих оперных композиторов Петера Этвёша, сказавшего после мировой премьеры его оперы «Любовь и другие демоны» в постановке Сильвиу Пуркарете в Глайднборне:

«По-моему, Пуркарете — гений»

К сожалению, сейчас Сильвиу находится в клинике, от всей этой безобразной регенсбургской истории у него обострились проблемы с сердцем. Ради чего были нужны вся эта грязь и всё это враньё? Это риторический вопрос, не хочется опять углубляться в эту низкую и подлую ситуацию.

В романе Пастернака именно окружающий Юрия Андреевича Живаго страшный и подлый мир убил главного героя, доведя его до сердечного приступа и внезапной смерти. Хочу пожелать Сильвиу скорейшего выздоровления: получается, что он в какой-то степени сам вжился в образ Живаго.

Владимир Байков в роли Юрия Живаго. Фото – Jochen Quast

В заключение скажу, что у меня имеются железобетонные аргументы (и мои коллеги могут эти аргументы подтвердить), подтверждающие объективность моей точки зрения, но не хочется их озвучивать, чтобы никому не навредить.

И ещё — скажу откровенно, что, читая комментарии наших «патриотов» на Facebook, я вдруг поймал себя на мысли, что, учитывая отвратительное поведение Европы в отношении России в последнее время, я тоже вполне мог бы присоединиться к хору товарищей, жаждущих крови «наглого антироссийского режиссёра», если бы я не работал в постановке Сильвиу Пуркарете. Страшно именно это.

Страшно осознать, с какой лёгкостью средства массовой информации могут манипулировать сознанием граждан (естественно, везде, а не только в России). И, что особенно удивительно, перевёрнутым оказалось сознание даже тех наших людей, которые живут в Европе, их комментарии я читал с большой брезгливостью.

Сейчас в какой-то степени всё успокоилось. Но, тем не менее, я всё же решил написать о своём взгляде на всю эту историю. Нельзя оставлять без внимания клевету на порядочного и талантливого человека, которую нас заставляют жрать газеты и телевидение.
Так что, друзья мои… внимательнее!

Истории любви: Пастернак и Збарская

Роман «Доктор Живаго» является самым монументальным произведением Бориса Пастернака. При его написании не обошлось без несчастной любви. Так, по одной из версий, прототипом Лары была Фанни Збарская, к которой Пастернак питал нежные чувства, но та была замужем. Збарская тоже была влюблена в Пастернака. Эта любовная история закончилась печально.

Исследователями романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» высказывалось пять версий о том, кто был прототипами Лары: Ида Высоцкая, Елена Виноград, Зинаида Нейгауз, Евгения Лурье и Ольга Ивинская. Но была еще одна Лара — Фанни (Фрейда) Николаевна Збарская.

Всеволодо-Вильва — «лучшие времена» Пастернака

Вспомним текст романа. В конце 1921 года Юрий Живаго с Ларой и ее дочкой Катей жили в Варыкино. В декабре Лариса Федоровна и Катенька уехали с Комаровским в Юрятин, а потом на Дальний Восток.

«С Юрием Андреевичем творилось что-то несообразное. Он медленно сходил с ума….

Он пил и писал вещи, посвященные ей (Выделено нами — прим. Ред.)… За этим плачем по Ларе он также домарывал до конца свою мазню разных времен о всякой всячине, о природе, об обиходном».

Более нигде в романе не говорится об активной поэтической деятельности Живаго. Юрий Андреевич «юрятинского периода», несомненно, сам Пастернак. Нами установлено, что имение Крюгеров в Варыкино — это Бондюжская усадьба купцов Ушковых (Бондюг, Тихие Горы и Камашево — ныне город Менделеевск, Татарстан) и Всеволодо-Вильва (Александровский район Пермского края).

Кому же посвятил Борис Пастернак свои самые известные стихи «На пароходе» и «Марбург», написанные во Всеволодо-Вильве? Фанни Николаевне Збарской. Вероятно, и в описании любовных отношений Ларисы Антиповой и Юрия Живаго есть что-то и от чувств Пастернака и Фанни Збарской.

Эта романтическая история началась во Всеволодо-Вильве в январе 1916 года. Борис Ильич Збарский, пригласивший Пастернака на работу в уральский поселок, писал в своих воспоминаниях: «Привольная жизнь, отсутствие материальных забот, обилие прислуги (у нас были горничная, кухарка, няня, кучер и дворник). Все это давало много свободного времени Ф[анни] Н[иколаевне], я же мало бывал дома и не мог, поэтому, составлять ей компанию для времяпровождения. Вот почему Ф[анни] Н[иколаевна] особенно настаивала на приглашении к нам проживать друзей». Так в поселке появились литератор Евгений Лундберг и поэт Борис Пастернак.

Из воспоминаний Збарского: «Большое удовольствие мы получали, когда вечерами Лундберг и Боря читали свои произведения. Боря часто играл на рояле, блестяще импровизируя. Все это было очень мило, трогательно и скрашивало мою душевную тоску в это время. В личной жизни я пережил за время пребывания во Всеволодо-Вильве первую, хотя и небольшую, трещину, так что она явилась первым сигналом последующего краха».

Фанни Николаевне не нравилось, что муж слишком предан своей работе, думает о «прозаических вещах». Збарская и Пастернак все больше времени проводили вместе: катание на лыжах, поездки в санях… И вот — первые стихи для Фанни:

Ясность масленой недели,

Были снегом до отвала

Сыты сани, очи, ели.

Мы смеялись, оттого что

Снег смешил глаза и брови,

Что лазурь, как голубь с почтой,

В клюве нам несла здоровье.

В романе «Доктор Живаго» есть похожий эпизод. Юрий Живаго в кошовке вез Ларису Федоровну и Катю из Юрятина в Варыкино.

Другие публикации:  Реквизиты налог усн доходы

«Кошовка лодкою взлетала вверх и вниз, ныряя по неровностям разъезженной дороги. Катя и Ларавскрикивали и смеялись до колик, перекатываясь с одного края саней на другой и неповоротливыми кулями зарываясь в сено. Иногда доктор нарочно, для смеху, переворачивал сани набок и, без всякого вреда для них, вываливал Лару и Катю в снег. Сам он, протащившись несколько шагов на возжах по дороге, останавливал Савраску, выравнивал и ставил сани на оба полоза и получал нахлобучку от Лары и Кати, которые отряхивались, садились в сани, смеялись и сердились».

Этот эпизод вполне можно было бы закончить фразами из стихотворения: они «смеялись, оттого что снег смешил глаза и брови», «были снегом до отвала сыты сани, очи, ели».

В мае 1916 года Борис Леонидович и Фанни Николаевна побывали в Перми. Они проговорили всю ночь, сидя в судовом ресторане. Вернувшись во Всеволодо-Вильву Борис Пастернак написал стихотворение «На пароходе» и посвятил его Фанни Збарской. Это стихотворение стало первым, которое Леонид Осипович Пастернак отметил, как художественную удачу сына.

Держа в руке бокал, вы суженным

Зрачком следили за игрой

Обмолвок, вившихся за ужином,

Но вас не привлекал их рой.

Вы к былям звали собеседника,

К волне до вас прошедших дней,

Чтобы последнею отцединкой

Последней капли кануть в ней.

Это — строфы из последнего варианта стихотворения, сложившегося после «вычеркивания», «вымарок и замены одного слова другим». При переиздании книги «Поверх барьеров» в 1928 году были отредактированы строфы, передающие психологическую характеристику ночного разговора. Борис Пастернак, как и персонаж его романа Юрий Живаго, делал это, вероятно, «из соображений точности и силы выражения».

Первоначально по-другому звучали 7 и 8 строфа:

Сквозь грани баккара вы суженным

Зрачком могли следить за тем,

Как дефилируют за ужином

Фаланги наболевших тем,

И были темы те — эмульсией

Из сохраненных сердцем дней,

А вы — последнею конвульсией,

Последней капли были в ней.

Сохранился автограф первой редакции этого стихотворения с посвящением «Г-же Ф. Збарской», с указанием даты — «17 мая 1916 г.» и места написания — «Всеволодо-Вильва». В этом автографе имеются еще две строфы между 6-й и 7-й:

Что он подслушивал? — Подслушивал,

Дыша на запотелый люк?

Тонула речь в обивке плюшевой.

Он понимал движенье рук?

И этих рук движеньем проняло

Его? И по движенью рук

Он понял: так на фисгармонии

Берут в басах забытый звук.

Этих строф, дающих повод к новому пониманию событий той ночи, нет в изданных сборниках стихов Бориса Пастернака. В личном архиве Збарской сохранилось подаренное ей Пастернаком стихотворение — первоначальный вариант «Марбурга», напечатанный на машинке на чистых сторонах четырех заводских бланков, с надписью: «Из Марбургских воспоминаний — черновой фрагмент. Фанни Николаевне в память Энеева вечера возникновения сих воспоминаний. Борис Пастернак. 10 мая 1916».

В стихотворении «На пароходе» Пастернак отметил: «Вы к былям звали собеседника, к волне до вас прошедших дней». Борис Леонидович (по просьбе собеседницы) вспоминал о поездке в Марбург, объяснении в любви Иде Высоцкой и ее отказе (1912 год). Разговор со Збарской поэт и назвал «Энеевым вечером возникновения сих воспоминаний».

В «Энеиде» повествуется о том, что после долгих странствий флот Энея прибывает в Карфаген. Царица Карфагена Дидона, влюбленная в Энея, устраивает большой пир в его честь. На пиру герой начинает подробный рассказ о падении Трои. Сравнивая себя с Энеем, а Фанни Николаевну с Дидоной, Борис Пастернак имел ввиду ту самую ночь на пароходе (с 9-го на 10-е мая 1916 года), когда он рассказывал ей о своих «странствиях» («Из сохраненных сердцем дней»).

В июне Збарские уезжают в Тихие Горы, а Пастернак — в Молоди, к родителям. В коллекции Фанни Збарской было еще одно небольшое стихотворение Бориса Пастернака, сочиненное, вероятно, в последний день пребывания во Всеволодо-Вильве «Уже в архив печали сдан»:

Перед отъездом страшный знак

Был самых сборов неминучей —

Паденье зеркала с бумаг,

Сползавших на пол грязной кучей.

Заря ж и на полу стекло,

Как на столе пред этим, лижет.

О счастье: зеркало цело,

Я им напутствуем — не выжит.

Есть такая примета: если упавшее зеркало не разбилось, значит роковой разлуки с любимым человеком не будет. Пастернак женился на Евгении Лурье в 1922 году, с кем он был до этого времени, мы можем только догадываться.

В пятидесятые годы Борис Пастернак написал на оборотной стороне своей фотографии (Пастернак сидит на стуле на террасе дома Збарских), которую принес ему поэт Алексей Крученых: «Всеволодо-Вильва Пермской губ. начало 1916 г. (февраль-март). Алексею Крученых на добрую память об одном из лучших времен моей жизни».

Тихие Горы — «отрадные причины»

Еще в мае 1916 года Б. И. Збарский писал родителям Пастернака о Борисе: «Мы стали считать его членом своей семьи. Когда я распределял квартиру в Тих[их] Горах, то я поймал себя на том, что назначал комнаты: это столовая, это для Эли (сын Збарских Илья — Авт.), а это для Бори». Борис Леонидович приехал в Тихие Горы в октябре 1916 года и стал работать в военно-учетном столе Бондюжского и Кокшанского заводов купцов Ушковых.

«Личная жизнь Бориса Ильича в эти годы не блистала счастьем, — пишет А. П. Штейн в повести о Б. Збарском «И не только о нем…» — Обаятельная каменец-подольская гимназистка (окончила гимназию с серебряной медалью — Авт.) с черным бантом была его любовью, первой и единственной, он относился к ней трепетно, надеясь обрести в ней не просто жену, но и единомышленника, человека, разгадавшего одержимость его натуры, требовавшей действия, непрерывного горения, поиска, страстного увлечения научным делом, которому он отдавал всего себя без остатка.

Этого не было. Взаимная их отчужденность сказывалась во многом и становилась все тягостней.

Приезд матери Бориса Ильича в Тихие Горы и брошенная ею фраза решили: все точки над «i» были поставлены. Однажды, поздно вечером, очень усталый, он вернулся с завода и спросил встретившую его с ужином мать:

— В гостиной, — сказала она. И, помолчав, добавила — И, как всегда, с Борей. Он читает ей стихи.

В ее тоне ему послышалось нечто тревожное.

— Что ж тут такого? — Он пожал плечами. — Все поэты любят читать свои стихи. И Боря — тоже.

— Пэп, он предпочитает читать стихи ей одной. Пэп, неужели ты не понимаешь? Она в него влюблена».

В письме к родным 26 ноября 1916 года Борис Пастернак просил у родителей совета, как ему поступить в складывающейся ситуации:

«Дальше читай только папа; в крайнем случае мама еще. Есть и иные, слишком отрадные причины, именующиеся терминологически счастьем, которые делают для меня пребывание здесь — делом тяжелым для моей совести (вы догадаетесь) — и вот я прямо не знаю, как быть… «.

9 декабря 1916 года Борис Пастернак сообщал родителям, как всегда намеками, о том, что в романе с Фанни Збарской поставлена точка:

«Дорогие мои! Если до вас дошло уже сумасшедшее мое письмо одно, в котором я пишу о желании моем уехать отсюда и отдаленно касаюсь мотивов этого желания — прочтите его и предайте забвению. Когда-нибудь я вам расскажу про все то, что темными намеками вторгается в последнее время в мои письма к вам. Теперь я сделать этого не могу, да и не вправе. Вам важно знать сейчас, что ничего особенного не произошло и не произойдет…».

В середине декабря Збарский и Пастернак ездили в Елабугу, где Борису Леонидовичу предстояло пройти медицинское переосвидетельствование. Всю ночь накануне комиссии они проговорили. На следующий день Збарский похлопотал о том, чтобы Пастернака не взяли на фронт, то есть фактически спас ему жизнь.

Тайна Фанни Збарской

В марте 1917 года Пастернак возвратился в Москву, а летом поселился в Нащокинском переулке в квартире Татьяны Николаевны Лейбович, сестры Фанни Збарской. В декабре Борис Леонидович получил посылку из Тихих Гор от Ольги Збарской, жены брата Бориса Збарского — Якова. В это же время в Москву приезжала Фанни Николаевна и Пастернак передал с ней письмо для Ольги Збарской, где есть такие строки: «… как только поулягутся события… — выйдет большая моя вещь, роман, вчерне почти целиком готовый. Так вот, попадется он Вам на глаза когда-нибудь, хоть не скоро это, знайте и запомните, что первую часть его подымать помогли мне Вы. Не шучу нисколько».

Местоимение «Вы» относится лично к Ольге Збарской, но можно с уверенностью сказать, что Пастернак в ее лице благодарил всю тихогорскую компанию, которая целиком присутствует в «Докторе Живаго». А тот роман, о котором упоминает Борис Леонидович, окончен не был, но его начало было опубликовано как повесть «Детство Люверс».

Есть и еще одно доказательство того, что Лара юрятинского периода — Фанни Збарская. Из текста романа следует, что Лара была на несколько лет старше Юрия Живаго. Ида Высоцкая, Еленa Виноград, Евгения Лурье, Зинаида Нейгауз, Ольга Ивинская и другие, любимые Пастернаком женщины, были моложе его. Старше Бориса Леонидовича (на шесть лет) была только Фанни.

Фанни Николаевна жила в густонаселенной коммунальной квартире на Арбате (дом № 51, 6 этаж). На Арбате и неподалеку от него жили многие персонажи романа и их прототипы. Кроме того, Фанни, как и Лара, работала в больнице.

Збарская помогла Пастернаку разобраться в самом себе. Именно во Всеволодо-Вильве Пастернак, наконец, решил, что он не музыкант, а литератор. За весну 1916 года Борис Леонидович сочинил полтысячи строк, и уже в декабре вышел сборник его стихов «Поверх барьеров». Нетрудно понять, кто был его музой.

Фанни Николаевна ушла от мужа в 1922 году. Один из потомков Ф. Збарской сказал мне, что в их семье фамилия Пастернака была под запретом. Борис Збарский женился во второй раз в 1928 году.

Знала ли Збарская о том, что это она — Лара? Наверное, знала, но хранила тайну. С таким же достоинством и простотой, как это делала бы Лариса Гишар.

Глава из книги «Возвращение в Юрятин» печатается в сокращении.

Читайте также:

Встройте «Правду.Ру» в свой информационный поток, если хотите получать оперативные комментарии и новости:

Добавьте «Правду.Ру» в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google

Также будем рады вам в наших сообществах во ВКонтакте, Фейсбуке, Твиттере, Одноклассниках, Google+.

СЕРДЖИО Д’АНЖЕЛО: Я НЕЛЕГАЛЬНО ВЫВЕЗ ИЗ СССР РУКОПИСЬ ПАСТЕРНАКА «ДОКТОР ЖИВАГО»

Эдуард ЛОЗАНСКИЙ, Президент Американского Университета в Москве.

Как гонорары Пастернака служили делу коммунизма, антикоммунизма и …терроризма.

Примерно лет десять тому назад в мой Вашингтонский офис пришел без предварительного звонка невысокий человек, лет 65—70 и представился на хорошем английском:
— Я итальянский журналист Серджио д`Анжело. Вам что-нибудь говорит моя фамилия?
Честно признаться, в тот момент я не мог сразу сообразить, почему мне должно быть знакомо это имя, хотя какие-то смутные идеи в голове вертелись. Итальянец решил мне немного помочь.
— Ну, напрягите свою память, подсказываю, Фельтринелли, Ивинская…
Боже мой, конечно, я сразу все вспомнил.
— Вы тот самый д’Анжело, который нелегально вывез из СССР «Доктора Живаго» Пастернака и заварил всю эту кашу?
Серджио скромно потупился.
— Да, это я. И мне нужна ваша помощь.
Хотя я не совсем понимал, чем я могу ему помочь, но, видя перед собой человека, который «прикоснулся к истории» было настолько интересно, что я сразу же заверил его, что сделаю все от меня зависящее, чтобы он не попросил.
С тех пор началась наша дружба. Мы часто встречались в Вашингтоне, Москве, в его родном городке Витербо под Римом, и вот на этой неделе Серджио опять приехал в Москву для презентации своей книги «Дело Пастернака» с послесловием Евгения Пастернака, сына великого поэта. Книга вышла в издательстве «Новое Литературное Обозрение» (НЛО), и на ее презентации было также объявлено об учреждении новой литературной премии имени Пастернака, что являлось мечтой Серджио с момента выхода «Доктора Живаго» в итальянском издании Фельтринелли в ноябре 1957 года. Собственно, именно это имел в виду Серджио, когда просил о моей помощи.

Другие публикации:  Пенсия полковника в отставке

Ниже следует интервью с д’Анжело, которое я взял у него во время нашей недавней встречи в Москве.

— Серджио, расскажите читателям, как это начиналось, как вы запустили «Доктор Живаго» в плавание по всему свету?
— Эта история началась 20 мая 1956 года. В то время я, будучи молодым итальянским коммунистом, работал в Москве в отделе итальянского вещания радиостанции «Москва». Одновременно с тем я принял от миланского издателя Джанджакомо Фельтринелли, отпрыска одного из богатейших семейств Италии и активного члена ИКП, предложение о сотрудничестве: я должен был сообщать ему о самых значимых литературных новинках в СССР с целью дальнейшей публикации их на Западе.
В начале мая 1956 года мне довелось переводить выпуск новостей культуры, и одно из сообщений звучало буквально так (привожу слово в слово, ибо переписал его тогда для Фельтринелли): «Скоро выйдет в свет «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. Речь идет о романе в форме дневника, который охватывает три четверти столетия и завершается Великой Отечественной войной».

— И вы сразу поняли, что это именно то, что вам нужно?
— Конечно нет, я же не читал еще рукопись, но имя и высочайшая репутация Пастернака, разумеется, были мне известны. Без особого труда мне удалось узнать номер телефона его московской квартиры и договориться о встрече на даче в Переделкино. Воскресным утром мы поехали туда на электричке. Со мной был мой русский коллега журналист Владлен Владимирский, который также мечтал познакомиться с крупнейшим поэтом и прозаиком современной России. Пастернак встретил нас в саду. Мы немного поговорили об Италии. Борис Леонидович рассказал, что ездил туда в 1912 году, в возрасте двадцати двух лет, когда слушал летний курс в Марбургском университете. Он мечтал добраться хотя бы до Рима, но деньги кончились раньше. Мы с Владленом готовы были без устали слушать его, если бы он в какой-то момент не замолк и, извиняясь, не поинтересовался, какова цель нашего визита. Как только я упомянул название романа, писатель прервал меня жестом руки. «В СССР, — сказал он, — роман не выйдет. Он не вписывается в рамки официальной культуры».
Я начал возражать, так как был искренне убежден, что Пастернак неправ, ведь именно мне было поручено редакцией радиовещания объявить на весь мир о скорой публикации «Доктора Живаго». Потом я начал что-то мямлить о том, что сейчас времена другие — атмосфера мягче, больше открытости, иными словами, наступила та самая оттепель, о которой в то время было столько разговоров на Западе. Далее я взял быка за рога и сказал, что явился к нему с предложением: Вы передадите мне копию «Доктора Живаго», чтобы Фельтринелли, не мешкая, мог заняться переводом романа на итальянский язык, опередив тем самым других западных издателей. При этом, естественно, я заверил его, что мой издатель обязуется не публиковать итальянский перевод до выхода романа в свет в СССР и, учитывая его партийную принадлежность, переговоры с компетентными советскими инстанциями будет вести подобающим образом .

— Не совсем понятно как советское радио могло допустить такой серьезный идеологический промах, объявив о публикации романа без соответствующих инструкций ЦК.
— Я думаю это было связано с тем, что наверху в то время не было еще единого мнения по этому вопросу. После смерти Сталина и 20-го съезда цензура находилась в некоторой растерянности. К тому же, еще в апреле 1954 года в журнале «Знамя» были напечатаны 10 стихотворений из «Доктора Живаго» с анонсом автора. Строки, которые впоследствии власти сочли крамольными, были оттиснуты в официальном советском журнале. Пастернак неоднократно читал отрывки романа друзьям, о нем говорили не только в литературных кругах, но и среди интеллигенции, роман ждали с нетерпением.

— Тем не менее, судя по тому, что вы говорите, Пастернак был уверен, что его не напечатают в СССР.
— Да, это так, просто он знал лучше окружающих все подводные камни, был хорошо знаком с потенциальными рецензентами, многие из них были его друзьями, как, например, Константин Федин. Он чутко улавливал их намеки и полунамеки о неприемлемости романа для партийного руководства и, к большому сожалению, оказался прав.

— Окончательный приговор Живаго был вынесен в сентябре 1956 года?
— Формально да, в середине сентября 56-го, когда «Новый Мир» официально отказался от публикации романа в письме Пастернаку с разгромной рецензией, подписанной такими столпами русской литературы как Борис Лавренев, Константин Федин, Константин Симонов и другими известными писателями и критиками.

— Это о них потом Александр Галич скажет «Мы поименно вспомним тех, кто поднял руку»?
— Да и о них тоже. Но тех, кто участвовал в организованной по приказу руководства КПСС истерической кампании против Пастернака, было гораздо больше. История наказала этих людей, их запятнанные имена хорошо известны. Понятно также, что эта рецензия была явно заказной. Еще в августе «наверху» было составлено такое мнение о «Докторе Живаго»: «Роман Б.Пастернака является злостной клеветой на нашу революцию и на всю нашу жизнь. Это не только порочное, но и антисоветское произведение, которое безусловно не может быть допущено к печати». Эту записку составили заведующий отделом культуры ЦК КПСС Дмитрий Поликарпов и его зам. Игорь Черноуцан. Как говорят у вас в России: «страна должна знать своих героев».

— Давайте вернемся в Переделкино. Как же тогда закончилась Ваша встреча с Пастернаком?
— В какой-то момент я понял, что писатель слушает меня вполуха, погруженный в свои раздумья; я возвратился к своему предложению, стараясь говорить еще яснее и убедительнее. Мое упорство оказалось излишним. «Оставим в покое вопрос, выйдет или нет советское издание, — сказал мне Пастернак. — Я готов отдать Вам роман при условии, что Фельтринелли пообещает мне передать его, скажем, через несколько месяцев, крупным издателям других стран, прежде всего Франции и Англии. Что вы об этом думаете?»
Я заверил Пастернака, что то, что он предлагает, безусловно, возможно. Более того, такой ход событий неизбежен, ибо всякий крупный издатель рассчитывает в случае успеха книги заработать деньги и славу продажей прав на нее за границу. Я посоветовал ему не затягивать с нашим соглашением в ожидании подтверждения из Милана, которое можно считать делом решенным.

— Судя по всему, вы сумели его убедить.
— Да, Пастернак слушал мои доводы минуту-другую, затем, попросив позволения отойти на минутку, ушел в дом и возвратился с объёмистым свёртком в руках. Он протянул его мне со словами: «Это Доктор Живаго. Пусть он увидит мир».
Напоследок, у калитки, когда уже были сказаны слова прощания, хозяин бросил нам с Владленом полный дружелюбной иронии взгляд и сказал: «Отныне вы приглашены на мой расстрел». Так началось дело Пастернака.

— Серджио, то, что произошло потом, хорошо известно. Об этом написаны десятки книг, диссертаций, сняты художественные и документальные фильмы, в том числе и в России. Нобелевская премия 1958 года, оголтелая травля Пастернака в СССР, угроза его высылки из страны, отказ от премии, преждевременная смерть гения, арест ваших общих с Пастернаком друзей Ольги Ивинской и ее дочери Ирины и т.д. Все это уже было сказано и неоднократно. Что же, в таком случае, побудило вас написать еще одну книгу, есть ли у вас какие-то новые ранее неизвестные широкому читателю факты?
— Я уверен, что в моей книге читатель найдет много нового и интересного. Я не думаю, что такое уважаемое издательство как НЛО согласилось бы ее издать, если бы это было не так. Прежде всего, роль ИКП в деле Пастернака, использование доходов от «Доктора Живаго» для финансирования не только ИКП, но и ее террористического ответвления «Красных Бригад», вымогательство этих же доходов у законных наследников советским фондом Мира, мой многолетний судебный процесс с Фельтринелли, и многое другое.

— Как вы можете прокомментировать многочисленные заявления советского руководства, что роман «Доктор Живаго» не представляет литературной ценности, а лишь использовался Западом в качестве орудия в холодной войне?
— То, что это великий роман, говорят многие критики и читатели, в том числе и далекие от политики. В то же время, разумеется, Запад использовал его в своих политических целях. Но согласитесь, что советская позиция была более цинична. С одной стороны, беспрецедентная кампания по шельмованию достойнейшего и талантливейшего человека, а с другой попытка присвоить себе его гонорары.

— Не послужил ли «Доктор Живаго» и дело Пастернака процессу протрезвления левых кругов в Европе, появлению идей «еврокоммунизма» или, как еще говорили, «социализма с человеческим лицом»?
— Возможно вы правы. Дело Пастернака, советское военное вторжение в Венгрию, Чехословакию, преследование Солженицына, Сахарова и других достойных сынов России привело к полному разочарованию европейских левых в коммунизме, по крайней мере, в его советском варианте. Разумеется, какая-то их часть еще плелась в хвосте, так как из Москвы продолжали поступать значительные средства на поддержку ИКП и всего международного коммунистического движения, но эти люди уже были далеко не те идеалисты, какими были мы, когда вступали в партию.

— Почему вы подали в суд на Фельтринелли?
— Если очень коротко, то Пастернак предложил мне половину всех гонораров от «Доктора Живаго», причем сделал он это в письменном виде. В последний раз я пришел с ним повидаться на Рождество 57-го года. Он дал мне письмо для передачи Фельтринелли и попросил его тут же прочесть. Я был поражен, прочитав в письме указание, чтобы мне была выдана «половина или больше» дохода от издания «Доктора Живаго». Я предположил, что это шутка и сказал, что согласился бы на это, если бы мы с ним вместе написали роман, и попросил вычеркнуть это место, чтобы Фельтринелли не подумал, что я выпросил эти деньги. Но Пастернак был непреклонен. «Ни вы, ни Ольга (Ивинская) не заставите меня переменить свое решение», — сказал он. Тогда я написал большими буквами «Нет» против этого, неприемлемого для меня места. «Глупый вы человек, — сказал Пастернак, — но вы продолжаете мне нравиться».

— Тем не менее, позже вы потребовали деньги от Фельтринелли?
— Да, это так. Когда я увидел что происходит с этими деньгами, на что они идут, то решил спасти хотя бы их часть и учредить на них литературную премию имени Пастернака.

— Как известно, вы этот суд проиграли, ну а как дела с премией?
— Возвращаясь к вашему раннему вопросу, зачем я писал эту книгу, могу ответить, что, прежде всего, мне, как непосредственному участнику «Дела Пастернака», конечно, хотелось рассказать эту историю, как я ее видел и понимал. Однако главной целью была надежда с помощью этой книги возродить идею премии Пастернака. Может быть среди тех, кто прочтет мою книгу, окажутся люди, готовые поддержать эту идею. Хочу также с радостью сказать, что еще до выхода книги, в процессе работы над ней, я уже встретил таких людей.

— Ну что ж, удачи вам.
В заключение, отметим, что в конце ноября в Милане состоится международная конференция, посвященная 50-летней годовщине выхода романа «Доктор Живаго» в Италии. Главным спонсором и организатором конференции является мэрия города Милана. Несомненно, что идея учреждения литературной премии Пастернака будет там обсуждаться.